использование тор браузера hydraruzxpnew4af

кажется или писатель что-то недоговаривает афигеть!!! АФФТАРУ..

RSS

Карлос героине скачать

Опубликовано в Наркотики график | Октябрь 2nd, 2012

карлос героине скачать

Скачать бесплатно Carla's Dreams - Оп Героина (Dj Pashsha Deep Remix) в качестве kbps. Возможность слушать песню онлайн и добавить ее к. Скачать и слушать: Оп эроина, Оп эроина оп оп эроина оп, эроина, оп оп эроина на, оп эроина героина на русском Текст Carlos Dreams оп, эроина, оп. Героиня, и правда, раздражает, особенно к финалу. К финалу она меня сильно разочаровала. Хотелось бы сказать: много горячего секса, но нет. ПОЛЬЗА И ВРЕД МАРИХУАНЫ ДЛЯ ОРГАНИЗМА Забрать заказы курьеров. Просим по можно. Доставка заказов: строго в 16:50 Сказать с пн. Самовывозом вы для вас удобнее заехать.

Я схватил Худиситу за голову, вывернул ей руку, девчонка припала к моему плечу, визжала, не виновата, я сделала все, что он требовал, работала на совесть, я его не обворовала, пусть на меня так не глядит, я верну золотой, ежели желает, лишь пусть не глядит на меня с укором, пожалуйста, отпусти меня, мне чрезвычайно больно.

Я еще сжимал ее руку, еще держал за курчавые волосы, когда увидел в зеркале ее лицо одичавшей кошки, с прочно сомкнутыми глазками, с наточенными скулами, с губками, покрытыми слоем серебристой помады, маленькие, но острые зубы, потную спину. Таковая же тварь? Вы это желали сказать? Я отпустил Худиситу. Она выбежала, прикрывая грудь полотенцем. Я сел рядом с дедом. Он не ответил. Я посодействовал ему одеться. Он пробормотал: — Может быть, Плутарко, может быть.

Что ж здесь плохого? Лучше бы папа был мил ей в постели. Наверняка, не хватает практики. Сейчас, когда мне уже за 30, мне живо припоминается та ночь, которую я, девятнадцатилетний, воспринят как ночь собственного освобождения. Так я ощущал, когда подчинял Худиситу собственному желанию; в спальне, где игрались марьячи, на осколки опьяненные, я мчался во весь опор на лошадки Панчо Вильи во времена Ирапуато, [24] все пело, все было еще впереди, мой дед посиживал в кресле, молчаливый и грустный, как будто бы лицезрел, как возрождается жизнь, которая уже не была его жизнью и не могла быть ею; Худисита, пунцовая от стыда, никогда еще не случалось ей вот так, под музыку, оробевшая и рассеянная, старалась выказывать пылкость, липовую, я осознавал, ибо для ее тела ночь была мертвой, и лишь я побеждал, победа была лишь моей, и наиболее ничьей, потому я знать ничего не желал, это было не просто обыденным физическим актом, тем, что имел в виду генерал, может быть, потому печаль моего деда была так глубока, и потому таковой глубочайшей стала, на всю жизнь, моя скорбь по свободе, хотя тогда мне казалось, что я ее захватил.

Около 6 утра мы подъехали к Французскому кладбищу. Дедушка дал еще один золотой из собственного змеиного пояса охраннику, застывшему от холода, и тот нас впустил вовнутрь. Дед захотел предназначить серенаду донье Клотильде в ее гробнице, и марьячи спели «Путь на Гуанахуато» под аккомпанемент арфы, прихваченной из кабаре, «жизнь ничего не стоит, не стоит жизнь ничего». Генерал им подпевал, это была его возлюбленная песня, она несла с собой столько воспоминаний молодости, «путь на Гуанахуато, весь люд наш прошел его».

Мы расплатились с ансамблем марьячи, условились скоро снова увидеться, друзья до гроба, и направились домой. Хотя в этот час движения на улицах практически не было, мне не хотелось гнать. Мы оба, дедушка и я, ворачивались в собственный дом на этом нерукотворном кладбище, которое возвышается на юге городка Мехико и именуется Педрегаль. Немой очевидец никем не виданных катаклизмов, темный грунт над погибшими вулканами, прикрывающий вторую Помпею.

Тыщи лет назад лава окутала ночь раскаленными испарениями, никто не знает, кому там пришлось погибнуть, кому — спастись. Кое-кто, в том числе я, считает, что вообщем не следовало нарушать это великолепное безмолвие, которое было как будто календарем сотворения мира. Много раз, в детстве, когда мы еще жили в Колонии Рома [25] и была жива моя мать, меня возили туда, и я смотрел на пирамиду Копилько, где камень венчает камень.

Помню, все мы вдруг умолкали при виде этого мертвого пейзажа, властелина собственных сумерек, никогда не рассеивавшихся колоритными в ту пору утренними зорями нашей равнины, вы помните, дедушка? Это мое 1-ое детское воспоминание. Мы каждый день отчаливали за город, поэтому что тогда загородные места были совершенно близко от центра. Я постоянно ехал туда на коленях одной служанки — няни моей, наверное?

Ее звали Мануэлита. Сейчас, ворачиваясь в наш дом на Педрегале с захмелевшим и взгрустнувшим дедом, я вспоминал, как строились строения Институтского города и как был разукрашен вулканический холм; Педрегаль напялил стеклянные очки, облачился в тогу из цемента, намазал губки синтетическими красками, инкрустировал щеки мозаикой и накрыл черноту грунта тенью еще наиболее темного дыма.

Тишь разорвалась. По другую сторону широкой автостоянки, около Института, были разбиты Сады Педрегаля. Определился стиль, объединяющий строения и ландшафт новейшего жилого района. Стенки — высочайшие, белоснежные, голубые, красноватые, желтоватые. Сочные краски мексиканских праздничков, дедушка, и традиционные формы испанских крепостей, вы меня слышите?

Бугор покрылся драматическими, голыми растениями, увенчанными только редкими броскими цветами. Двери наглухо заперты, дома как будто в поясах целомудрия, а цветочки обширно раскрыты, как кровавый рот, как рот потаскушки Худиситы, которую вы уже не смогли взять, а я взял, лишь для чего, дед. Мы едем вдоль Садов Педрегаля, мимо спрятавшихся за стенами особняков, практически схожих — японский домик, скрещенный с Баухаузом, — современных, одноэтажных, с низкими крышами, широкими окнами, бассейнами, садиками на камнях.

Помните, дедушка? Все эти участки были обнесены сплошной стенкой, и попасть туда можно было лишь через несколько решетчатых ворот, охранявшихся охранниками. Ничтожная попытка сохранять урбанистскую девственность в таковой столице, как наша, пробудитесь же, дедушка, поглядите на предрассветный Мехико, на этот город, добровольно заболевший раком, жадно глотающий земли вокруг себя, утративший всякое чувство стиля, город, где не лицезреют различия меж демократией и собственническими устремлениями, меж равенством и вульгарным панибратством; смотрите на него, дед, таковым мы лицезреем его данной нам ночкой, ворачиваясь от музыкантов-марьячи и шлюх, смотрите на него на данный момент, коща вы уже погибли, а мне перевалило за 30, на город, стиснутый широченными поясами бедности, где легионы безработных, беглецы из деревни, миллионы малышей, зачатых, дед, посреди стонов и вздохов; наш город, дед, не потерпит никаких оазисов исключительности.

Огораживать такое место, как Сады Педрегаля, было все равно что холить ногти, но давать телу гнить заживо. Пали сетки, ушли охранника, прихоть новейших строителей навсегда отменила карантин нашего элегантного лепрозория, а лицо моего деда стало сероватым, подобно бетону автострады. Он заснул, и, когда мы добрались домой, я понес его на руках, как малыша.

Таковой легкий, иссохший, кожа, прилипшая к костям, и странноватое выражение лица: полное отрешение от жизни, хотя жизнь до отказа набила его голову воспоминаниями. Я положил деда на кровать, а мой папа ожидал меня у порога.

Мой отец, лиценциат, кивнул мне, чтоб я следовал за ним по мраморным залам в библиотеку. Он открыл кабинет, блиставший хрусталем, зеркалами, бутылками. Предложил мне коньяку, но я молча покачал головой. Я просил не спрашивать меня, где мы были, что делали, ибо мне пришлось бы говорить ему о том, что он все равно бы не сообразил, а это, как я уже говорил, постоянно меня чрезвычайно мучило.

Я отторг коньяк, как будто бы отторг все его расспросы. Это была ночь моей свободы, и мне не хотелось гробить ее, подвергаясь допросу отца. Мне дозволяли жить на всем готовеньком, не так ли? Я здесь же пожалел о собственных словах. Мой папа застыл на месте, а потом направился к окну, выходившему во внутренний дворик с зеркалами и мраморным фонтаном в центре.

Мелодраматическим жестом он раздвинул гардийы как раз в тот миг, когда Никомедес открыл кран и, как будто это было заблаговременно отрепетировано, из фонтана вырвалась водяная струя. Мне стало противно: фокусы, взятые из кино. Все, что он делал, было взято из кино. Все, что он делал, было взятым и наигранным. И как не походило на простосердечие и горячность деда, никогда не смирявшего свои порывы. Отец почти все годы терся посреди миллионеров-гринго и маркизов с липовыми титулами.

Его своим свидетельством о благородном происхождении были газетные фотоиллюстрации к сообщениям о балах и приемах: усики, подстриженные на британский манер, волосы с проседью, стильный сероватый костюмчик, броский платочек, цветущий на груди, как цветок на голых ветвях Педрегаля.

Примером для подражания, как и почти всем остальным мексиканским богачам его поколения, служил ему барон Виндзорский, чей широкий галстук постоянно завлекал внимание, но чья жена, миссис Симпсон, постоянно оставалась в тени. Бедняги, они якшались то с каким-либо вульгарным техасцем, приехавшим брать отель в Акапулько, то носились с испанским торговцем сардинами, который скупал аристократов для Франко, либо с иными в том же роде.

Мой папа был чрезвычайно занятым человеком. Он отошел от окна и произнес, что меня, естественно, не уверят его аргументы, но моя мама никогда не занималась мною, ее закружила светская жизнь, то было время, когда из Европы прибывали беженцы, румынский повелитель Кароль с мадам Лупеску, слугами и собачками, и в первый раз город Мехико взволновался, ощутил себя космополитической столицей, а не мятежной индейской деревушкой.

Как могла не утратить головы Эванхелина, очаровательная провинциалочка, у которой во рту сверкал золотой зуб, коща они познакомились, одна из тех ослепительных женщин с побережья Синалоа, что быстро стают дамами, высочайшие, белокожие, с бархатными очами и шикарными темными косами, в теле собственном сливающие воедино и день и ночь, Плутарко, день и ночь пылают в их теле, от их не уйти, не уйти, Плутарко.

Он поехал на карнавал в Масатлан с друзьями, как и он, юными юристами, а она стала там царицой. Ее везли по набережной Олас-Альтас в открытой машине, осыпанной гладиолусами, оркестры игрались «Вот родилась моя юная любовь», она из всех предпочла его, она его избрала — разделять удовлетворенность с ним, жизнь с ним, он не вынуждал ее, не обещал ничего, как генерал бабушке Клотильде, которой пришлось отдаться под покровительство мощного и храброго мужчины.

С Эванхелиной было по другому. Эванхелина сама поцеловала его 1-ый раз ночкой, на берегу, и сказала: ты мне нравишься, ты — самый ласковый, у тебя ласковые руки. Я был чрезвычайно ласковый, это правда, Плутарко, мне хотелось обожать.

Море было таковым же молодым, как она, они оба лишь что родились, Эванхелина — твоя мама — и море, они никому ничего не были должны, никому ничем не должны, как твоя бабушка Клотильда. Мне не нужно было заставлять обожать меня, не нужно было учить любви, как твоему деду. Генерал не мог о этом не знать, и его мучило, Плутарко, что моя мать Клотильда перед ним унижается, он жил по пословице: никогда не теряй, а ежели теряешь, то отбирай; моя мать была частью его военной добычи, хотя она старалась не мыслить о этом, она его не обожала, но ей удалось его полюбить; Эванхелина же сама избрала меня, я желал обожать, дед желал, чтоб обожали его, и поэтому решил: Эванхелина обязана разлюбить меня; обязано было случиться обратное тому, что случилось с ним, понимаешь?

Он без конца ассоциировал Эванхелину со собственной святой Клотильдой, и всегда-то моя Клотильда-упокойница сделала бы лучше, моя Клотильда, в бозе почившая, лучше умела вести хозяйство, моя Клотильда была тихая, никогда глас не увеличивала, умеренная была моя Клотильда, никогда не давала фотографировать себя с голыми ногами и тому схожее, а когда родился ты, Плутарко, он того пуще разошелся, дескать, моя Клотильда была истинной мексиканской мамой, она умела выращивать малыша.

Боишься — разжиреешь? А для кого ты грудь бережешь? Мужчинам показывать? Кончился карнавал, сеньорита, пора стать достойной сеньорой. Да, моему папе удалось вынудить меня возненавидеть даже память о моей маме Клотильде, и не мог он не злиться на Эванхелину, и не могла твоя мать созидать его, поначалу стала запираться в собственной комнате, а позже и совсем сбегать из дому: прогуливалась по зубным докторам, находила развлечений, знакомств с мужчинами, она была так наивна, моя Эванхелина: дескать, брось отца, Агустин, давай жить одни, давай обожать друг друга, как сначала, и генерал не будет тыкать для тебя в нос собственной старухой, а он мне: лишь потрафь ей один раз, она сядет для тебя на шейку, но в глубине души он желал, чтоб она меня разлюбила, чтоб и я был обязан заставлять ее обожать себя, как он в свое время Клотильду; чтоб ничем я не превосходил его, чтоб ни у кого не было свободы, ежели ее нет у него.

Раз ему пришлось добиваться чего-то, пусть и мне ничто не достанется даром, и для тебя тоже, так он глядит на жизнь, по-своему; мы живем на всем готовеньком, как он выражается, но ведь иной революции не будет, чтоб так, сходу, взять всякую даму и стать храбрым мужчиной, нет, сейчас нужно пробовать силы на остальных поприщах, почему он мог получить все, а мы не можем? Он — наш незыблемый дон Порфирио, понятно? Но мы еще покажем ему, что в нем не нуждаемся, что можем жить без его воспоминаний, его наследства, его слащавого тиранства.

Ему нравится, чтоб его любили; генерал Висенте Вергара — наш родитель, мы должны обожать его, но и соперничать с ним, и, кто знает, может быть, добьемся того, чего же он достигнул, хотя сейчас все еще сложнее. А уж мне и для тебя, Плутарко, ни битв уже не выигрывать, ни баб взнуздывать, ни боец кастрировать, запомни мои слова.

Вот какой ужасный вызов кидает твой дед, усвой это, либо он тебя подомнет, как подмял меня, он нам в лицо смеется: ну-ка, поглядим, сможете ли вы сделать то, что и сделал, сейчас, когда такое уже нельзя сделать, ну, а сможете ли унаследовать, не считая моих средств, что-нибудь потяжелее.

Эванхелина была так простодушна, так беззащитна, и меня страшно раздражало то, что я не мог обвинить ее, а ежели не мог обвинить, означает, не мог и простить. Такового деду никогда не приходилось переживать. Одно это сознание давало мне чувство внутреннего превосходства над ним, пусть даже он все еще кормил меня и глумился нужно мной; я все-же сделал нечто большее либо нечто другое. Сам еще не усвою. Этого не соображала и твоя мать, которая, наверняка, ощущала себя виноватой во всем, не считая того, в чем я ее винил.

Мой отец пил всю ночь. Испил больше, чем мы совместно с дедом. Подошел к американской радиоле, включил. Двелина Ландин пела «Когда серебряные нити начнут прошивать твою молодость», мой папа свалился в кресло, как Фернандо Солер в кинофильме «Бездушная женщина». Мне уже было индифферентно — наигранность это либо нет. Вот как просто. Это бывает. На отпевание мы с твоим дедом повязали ей шейку чрезвычайно прекрасной косынкой. Одним глотком он допил коньяк, поставил рюмку на полочку и долго разглядывал свои растопыренные пальцы, а Авелина пела, как серебряная луна отражается в голубом озере.

Естественно, все дела уладились. Папины друзья из Лос — Анджелеса покрыли долг в 100 миллионов, чтоб не утратить плантации в Синалоа. Дед пролежал в постели целый месяц опосля устроенного нами дебоша, но уже был на ногах к 10 мая, ко Дню Матерей, когда трое парней из домища на Педрегале направились вкупе, как все прежние годы, на Французское кладбище положить цветочки к склепу, где покоились моя бабушка Клотильда и моя мать Эванхелина.

Этот мраморный склеп припоминает наше жилье в миниатюре. Тут спят они обе, произнес генерал прерывающимся голосом, опустил голову и зарыдал, уткнувшись лицом в платок. Я стою меж своим папой и своим дедом, и мы держимся за руки.

Рука деда прохладная, сухая, шершавая, как шкурка ящерицы. Ладонь отца, напротив, пылает. Дед опять всхлипнул и отнял платок от глаз. Ежели бы я на него пристально посмотрел, то наверное спросил бы себя — о ком он так убивается и о ком больше рыдает, о собственной супруге либо о собственной невестке. Но в тот момент мне хотелось знать только свое будущее. На сей раз мы пришли на кладбище без ансамбля марьячи.

А музыка тут бы не помешала. Это были дворцы Луизе Райнер, умевшей созидать Никто ей не верил, когда она говорила, что собаки начинают объединяться: ненормальная, полоумная старуха, которая сама с собой день-деньской говорит, наверняка, ее по ночам кошмары побеждают опосля того, что случилось с дочкой, да разве опосля такового уснешь спокойно? А позже, ведь у старенькых людей мозг усыхает, сморщивается, как ядро в орешке, и тарахтит жестким шариком в пустой голове.

Но донья Мануэлита делает столько хороших дел, она поливает не лишь свои цветочки, но и цветочки всех соседей на втором этаже, каждый лицезреет, как по утрам она из зеленоватой канистры окропляет своими желтоватыми пальцами герань в кадках вдоль всей стальной балюстрады, как по вечерам она закрывает чехлами клеточки, чтоб канарейки спали расслабленно.

Но есть и такие, кто думает: донья Мануэлита, наверняка, самый тихий человек на свете, почему на нее наговаривают? Древняя, одинокая дама, делает что положено, никого не тревожит. Днем — кадки, вечерком — клеточки. Часов в девять утра идет на рынок Мерсед, а на обратном пути в кафедральный собор, на площади Сокало, [26] помолиться незначительно.

Потом ворачивается в собственный многоквартирный дом и готовит обед. Вареная фасоль, жареные лепешки тортильи, салат из новых помидоров, лука, перца и всякой душистой зелени: запахи, идущие из кухни сеньоры Мануэлы, точно такие же, что вкупе с чадом несутся от остальных старенькых жаровен с бурым углем. Опосля обеда какое-то время она в одиночестве видит черную сетку жаровни и отдыхает, обязана отдыхать.

Молвят, она заслужила отдых. Столько — то лет быть служанкой в богатом доме, можно огласить всю жизнь. Опосля сьесты, к вечеру, она опять выходит, согнувшись от тяжести корзины с сухими тортильями, и в этот час вокруг нее начинают собираться собаки. Понятно почему. Она кидает им тортильи, собаки это знают и сбегаются к ней.

Когда удается накопить средств на цыпленка, она собирает косточки, а позже кидает их собакам, бегущим за ней по улице Ла-Монеда. Мясник говорит, что этого делать нельзя, куриные кости не годятся собакам, они очень острые, могут застрять в глотке либо вспороть кишку. И поэтому самые злостные люди болтают, дескать, это обосновывает, что донья Мануэла — нехороший человек, она приманивает собак, чтоб их убивать. Ворачивается она часам к 7 промокшая с головы до ног в пору дождиков, в башмаках, сероватых от пыли в засушливое время года.

Все помнят ее такой: белесая, покрытая саваном пыли от октября до апреля, а с мая по сентябрь — размокшая, как сухарь в супе: платок прилип к волосам, капли дождика свисают с кончика носа, расплываются в морщинах под очами и на щеках и посреди белоснежных волос на подбородке. По возвращении с таковых прогулок кофта у нее вся темная от воды, юбки и чулки — темные, и сушит она их ночкой.

Она одна не опасается сушить одежду ночкой. Вот и задумываются, старуха совершенно свихнулась, ведь ночкой может пойти дождик, и тогда все пропало. Ночкой нет солнца. Ночкой бродят воры. А ей все равно. Она развешивает свое мокрое тряпье в общем патио многоквартирного дома, где веревки пересекаются во всех направлениях. Дескать, рассвет высушит, ворчат люди, а донья Мануэлита молчит. По правде огласить, никто не слышал, как она говорит. Никто не лицезрел, когда она спит. Вещи доньи Мануэлиты исчезают с веревок еще до того, как кто-либо пробуждается.

Никогда не лицезрели ее и за стиркой, согнувшуюся рядом с иными дамами, которые трут, намыливают и сплетничают. Вспомни о ее дочери. Для тебя почаще, чем иным, следует вспоминать о этом. Нет, не дам, не выйдет, древняя колдунья. Сейчас она будет тебя вывозить. Ниньо Луисито, сидя в кресле на колесах, которое толкала его сестренка Роса Мария, сам, по собственному усмотрению распоряжался, куда его везти.

На улицу Такуба, ежели ему хотелось поглядеть на старенькые, времен вице-королевства, дворцы из шлифованного камня и тесонтле, [28] на просторные вестибюли, в древесной обшивке, утыканной гвоздями со шляпками-монетками; на балконы из узорного металлического литья, ниши с каменными святыми девами, высочайшие водостоки и позеленевшие железные желоба.

Либо в другую сторону, к низким облупившимся домикам на улице Хесуса Каррансы, ежели ему вдруг вспомнится донья Мануэлита, ибо он был единственным, кто побывал у нее в комнате и на кухне и мог их обрисовать. Самое увлекательное, что обрисовывать было нечего. Не считая дверей, которые служили и окнами, — древесной в кухне и занавески, обыкновенной простыни на медных колечках, в комнате, — не было ничего приметного. Одна койка. Люди украшали свои комнаты календарями, алтарями, изображениями святых, нарезками из журналов, цветами, флагами футбольных клубов и маркетинговыми афишами корриды, картонным государственным флагом, фото празднеств в Вилья-де-Гуадалупе.

У Мануэлиты не было ничего подобного. В кухне — глиняная посуда, мешок угля, ежедневный обед, в комнате — койка. Вот и все. Что у нее? Что она прячет? Она все делает снаружи, небось все видят: цветочные кадки, покупки, собаки, канарейки. А ежели ей не доверяют, то почему дают поливать герань и накрывать на ночь клетки?

Не боятся, что цветочки завянут, а птички подохнут? Как медлительно везет кресло Роса Мария, просто не поверишь, ей тринадцать лет, а она слабее доньи Мануэлиты, на каждом перекрестке и при переходе через улицу просит посодействовать поднять кресло на тротуар. А старуха могла сама. С ней Ниньо Луисито постоянно говорил, когда они направлялись к улицам Такуба, Донселес, Гонсалеса Обрегона и к площади Санто-Доминго, с ней он постоянно представлял для себя город таковым, каким тот был в колониальные времена, постоянно говорил ей, старенькой, как возводился испанский город, шахматная доска, накрывшая руины ацтекской столицы.

Небольшим, говорил он донье Мануэлите, его дали в школу: сплошная пытка, беспощадные шуточки, «калека», «колченогий», кресло, перевернутое ввысь колесами под дружный хохот, пугливое бегство, а он лежит на земле и ожидает, пока его подымут учителя. Потому он просил: больше не нужно, лучше дома, детки жестоки, это вправду так, не лишь слова, он сам убедился: лучше быть одному, читать, когда все уходят на работу, не считая матери, доньи Лурдес и сестренки Росы Марии, и пусть ему разрешат читать одному и заниматься одному, ради бога.

Ведь ноги ему не вылечат ни в какой школе, клялся, что в одиночку выучит еще больше, честное слово, пусть лишь купят ему в складчину книжки, а позднее он чему-нибудь обучится, честное слово, обучится, но лишь посреди взрослых, с ними можно побеседовать, они не откажутся, хотя бы из сострадания.

Малыши не знают, что это такое. А донья Мануэлита знала, да, знала. Когда она везла его кресло к тем жутким местам, к пустырям у Северного Канала, направо от площади Перальвильо, то он молчал, а говорила она, демонстрировала ему собак, собак же в тех местах больше, чем людей, бродячих собак, без владельца, без ошейника, собак, неведомо где родившихся, зачатых на улице точно таковыми же тварями, как они сами, что случаются под хохот мальчиков, под градом камешков, а позже разлучаются навсегда, навсегда, навсегда, да и как вспомнить суке собственного пса, ежели она одна, вот в таковых же местах, приносит щенят, которые остаются сирыми на последующий опосля рождения день?

Как уяснить суке собственных собственных детей? Мурашки странного прохладного удовольствия пробегали по спине Ниньо Луисито, когда он смотрел на мальчиков с Перальвильо, бьющих камнями собак, которые поначалу злостно тявкали, позже взвизгивали от боли и, в конце концов, разбегались, жалобно воя, поджав хвосты, с окровавленными мордами — желтоватые глаза, плешивые спины, — чтоб затеряться кое-где на пустырях, обжигаемых дневным горячим солнцем Мексики.

Собаки, мальчишки, все опаленные солнцем, где они кормятся? Где ночуют? Собака не может. Собака обязана брать, где отыщет. Но Ниньо Луису было тяжело просить, а он должен был просить. Ему приобрели в складчину книжки. Он знал, что ранее, в большом доме в Орисабе, книжек было видимо — невидимо, прадед повелел привозить их из Европы и даже ездил в Веракрус за иллюстрированными журнальчиками и толстыми приключенческими романами, которые читал своим сыновьям в долгие ночи тропических ливней.

Все шло с молотка по мере того, как семейство беднело; в конце концов перебрались в Мехико, тут было больше способностей, чем в Орисабе: папе дали работу в архиве министерства денег. Доходный дом размещен рядом с Государственным дворцом, и отец прогуливался пешком, экономил на автобусах, а практически все чиновники раз в день теряли два-три часа, чтоб добраться из собственных домов в отдаленных районах до площади Сокало и возвратиться обратно.

Ниньо Луис замечал, как с годами исчезали воспоминания, семейные традиции. Его старшие братья уже не прогуливались в среднюю школу, не читали, один работал в отделе департамента Федерального округа, иной — в отделе обуви Стального дворца. И в таком здании, которое столетия назад было дворцом, Ниньо Луису было легче фантазировать и вспоминать. Ежели собаки помнят друг о друге, как говорила донья Мануэлита, то люди запамятывают о собственных ближних и о самих для себя, отвечал ей Ниньо Луис.

В час ужина он обожал вспоминать о большом доме в Орисабе, с белоснежным фасадом и зарешеченными окнами, а сзаду дома был крутой и мокроватый овраг, пахнувший мангровыми зарослями и темными платанами. На дне оврага несмолкаемо журчал порывистый ручей, а там, наверху, всю Орисабу опоясывали большие горы, такие близкие, что даже страшно. Как будто живешь под боком у гиганта, украшенного короной туч.

А дождики шли и шли, без конца. Все посматривали на него как-то удивительно, его папа дон Рауль опускал глаза, его мать вздыхала и покачивала головой, один брат хохотал без стеснения, иной крутил указательным пальцем у виска, дескать, Ниньо Луисито совершенно спятил, чего же это он мелет, ежели никогда не бывал в Орисабе, ежели ничего подобного не видывал, ежели семья еще 40 лет назад переехала в Мехико?

А Роса Мария его даже не слушала, ела да ела, ее черные-пречерные глазки были каменными, без воспоминаний. Как мучился Ниньо Луисито, выклянчивая все это, книжки либо воспоминания, нет, я не забываю, я отыскал почтовые открытки; у нас есть сундук, полный старенькых фото, его употребляют как комод, но я знаю, что в нем лежит.

Донья Мануэла знала о этом, поэтому что Ниньо Луисито почти все успел поведать до того, как ей запретили возить его на прогулки. Оставаясь одна в собственной комнате, лежа на койке, она пробовала молча беседовать с мальчуганом, памятуя о том же, о чем вспоминал он. Таково было 2-ое воспоминание Ниньо Луисито, как будто бы прошедшее их многолюдного дома, приютившего двенадцать семей, дополняло его представление о том доме, в Орисабе, принадлежавшем одной семье, его семье, когда их имя еще что-то значило.

Старуха напрягала память, чтоб вспомнить, о чем ей говорил мальчишка, и потом представить для себя — подобно ему и вкупе с ним — господский дворец, вестибюль без торговца лотерейных билетов, фасад из шлифованного камня без прилепившихся лавок дешевенькой одежды, магазина подвенечных нарядов, фото, торговли мелочными продуктами, без афиш, портивших древний благородный вид строения.

Дворец — незапятнанный, грозный, горделивый, без веревок и корыт в патио, где в центре шумел фонтан; широкая каменная лестница идет наверх, 1-ый этаж отведен для прислуги, экипажи, лошадки, стойла с зерном, и запах сена, и суета. А что было на втором этаже?

О чем вспоминал Ниньо? Да, залы, где пахло воском и лаком, клавесины, говорила она, балы и ужины, спальни, где пол выложен холодными изразцами, где кровати с москитными сетками, шкафы с зеркалами, свечки. Так издалека и беззвучно говорила донья Мануэла Ниньо Луисито опосля того, как им запретили видеться. Так она общалась с ним, жила его воспоминаниями и запамятовал о собственном прошедшем, о доме, где работала целую жизнь, 20 5 лет, пока не состарилась, о доме генерала Вергары в Колонии Рома, пока хозяева не переехали на Педрегаль.

У нее не было времени сдружиться с небольшим Плутарко, новенькая сеньора, Эванхелина, погибла года через три-четыре опосля женитьбы, а древняя хозяйка, донья Клотильда, погибла много ранее, Мануэле было лишь 50 лет, когда ее уволили, с ней у генерала соединено очень много воспоминаний, поэтому он ее и уволил.

Он хороший. Платит за ее жилище в доходном доме на Лa- Монеде. Донья Мануэлита прикусывала собственный желтоватый мозолистый палец, когда вспоминала эти слова собственного владельца, эти воспоминания врывались в их общие — ее и Ниньо Луисито — и были совершенно не к месту, донья Клотильда издавна погибла, святая была дама, в пору религиозных гонений и в бытность генерала влиятельным человеком при Кальесе донья Клотильда приглашала священника совершать богослужение в подвале собственного дома, и каждый день они исповедовались и причащались: хозяйка, служанка Мануэлита и дочь служанки Лупе Лупита.

Священник приходил в фермерской одежде и с чемоданчиком, как у доктора, где прятал свое церковное платьице, вино и облатки, отец Тельес, молоденький священник, святой, которого святая донья Клотильда выручила от погибели, приютив у себя, когда все его собратья были поставлены к стене и расстреляны спозаранку, с раскинутыми руками, как на кресте, — она сама лицезрела снимки в газете «Эль Универсаль».

Потому ей казалось, когда генерал ее рассчитывал, что он шлет ее на погибель. Она пережила донью Клотильду, помнила почти все, генерал же желал остаться наедине со своим прошедшим. Может быть, он и прав, может, и лучше для их обоих, владельца и служанки, расстаться и каждому хранить свои тайные воспоминания раздельно от другого, без очевидцев, да, пожалуй, лучше. Она прикусывала собственный желтоватый мозолистый палец: генерал остался со своими отпрыском и внуком.

Мануэлита растеряла свою дочку и больше ее никогда не увидит, а все поэтому, что привела ее в этот проклятый муравейник, нарушила одиночество малеханькой Лупиты, которая в хозяйском доме никого не лицезрела, не желала спускаться с первого этажа и покойно ездила там в собственном креслице на колесах. В этом доме — другое дело, всяк лезет посодействовать, всяк вмешивается, поднимали ее по лестнице и спускали вниз, дескать, нужно ей на солнышко, на воздух, на улицу, увели ее у меня, украли, мне за нее заплатят.

До крови донья Мануэлита впивалась в собственный палец 2-мя оставшимися зубами. Нужно мыслить о Ниньо Луисито. А Лупе Лупиты ей больше не видать. Несколько каменщиков обносили оградой пустырь у Северного Канала. Они уже поставили цементные столбики с одной стороны пустующего участка, и Ниньо Луисито повелел.

Росе Марии повернуть в другую сторону, туда, куда еще не дошли строители. Сейчас здесь были не мальчишки, здесь были верзилы в свитерах и полосатых рубахах, они громко смеялись и прочно держали за ноги сероватого, как цемент, пса, рабочие поглядывали на их издали, орудовали своими лопатами, помешивали раствор и опять посматривали, подталкивая друг друга локтями. А за пустырем — гул армады машин, стиснутой с 2-ух сторон площадью Перальвильо.

Автобусы, грузовики, пикапы, чад, резкие гудки, неколебимый шум. В Перальвильо трамвай настиг Ниньо Луисито, крайний вагон городка Мехико, и покалечил его. Одни верзилы сжимали песью пасть, остальные держали за лапы, а один из их неумело, с трудом отрезал псу хвост, струи крови, клочья сероватой шерсти, лучше бы одним ударом мачете, быстро и чисто.

Растерзанный хвост в конце концов свалился на землю рядом с обрезками мяса, кровь заливала дергающийся зад. Но другие собаки из стаи, собиравшейся каждое утро на пустыре, который рабочие начали обносить стенкой, не разбежались.

Там были все собаки, все совместно, в отдалении, но вкупе, и молча смотрели на муки сероватого пса, а пена капала с морд, собаки, рожденные под нашим солнцем, смотри, Роса Мария, они не уходят, но они не запуганы, они совсем не ожидают, когда подойдет их черед, нет, Роса Мария, смотри, они переглядываются, о кое-чем переговариваются, донья Мануэлита права, эти псы будут держать в голове боль собственного собрата, будут держать в голове, как пострадал он от рук пугливых верзил, но черные-пречерные глаза Росы Марии были каменными, без воспоминаний.

Донья Мануэлита выглянула в свое дверное окошко, услышав, как поскрипывают колеса кресла: приблизительно к часу дня девченка с братом возвратились домой. Старуха издали увидела пыль на их ботинках и сообразила, что малыши побывали на собачьем пустыре. К вечеру она накинула на голову платок, положила сухие тортильи, прикрыла ветошью плетенку и вышла на улицу.

У двери ее поджидала собака. Глядела на нее остекленевшими очами и скулила, как будто звала за собой. На углу Видаль Алькосер к ним присоединилось еще собак 5 а на улице Гватемала собралось до 20, всех мастей, карие, пятнистые, темные, они кольцом окружили донью Мануэлиту, которая кидала им кусочки сухих лепешек, уже успевших позеленеть. Поначалу они ее окружили, позже одни побежали вперед, указывая дорогу, а остальные подгоняли сзаду, мягко тыкаясь в ноги мордой, уши торчком, пока все не добрались до сеточной ограды перед кафедральным собором.

Еще издали старуха увидела сероватого пса, растянувшегося у древесной резной двери, под барочным навесом портала. Донья Мануэла со своими собаками вошла на гигантскую паперть и опустилась на каменные плиты рядом с раненым псом, означает, это ты, Сероватый Туман? Тихо, с хорошими, ласковыми словами, согнувшись практически до земли, вошла тем вечерком донья Мануэла в кафедральный собор со всеми своими 20 собаками, до самого алтаря удалось ей дойти вкупе с ними, время было самое подходящее, там стояли всего только несколько богомолок да двое-трое нищих с распростертыми руками, устремивших взгляды к небу.

Донья Мануэлита преклонила колена у алтаря и громко молила, сотвори волшебство, господи, дай человеческой глас собакам, обучи их защищать себя, обучи держать в голове друг о друге и о тех, кто их истязает, господи боже, ты, принявший муки на кресте, имей сострадание к твоим щенятам, не покидай их, дай им силы защищать себя, ежели ты не отдал людям жалость и любовь к сиим бедным тварям, господи боже Иисусе Христе, покажи, что ты взаправду бог и настоящий человек, награди идиентично все свои сотворения, нет, не богатством, так много я у тебя не прошу, награди всех равным состраданием друг к другу, чтоб один осознавал другого, а ежели это нереально, дай равную силу, чтоб каждый мог защитить себя, не возлюби одни творения свои больше, чем остальные, господи, ибо не будут тебя так обожать те, кого и ты любишь меньше, и произнесут, что ты сам бес.

Здесь зашикали богомолки, одна из их с раздражением требовала тишины, иная орала «надо уважать храм господень», а позже два священника со служками прибежали бегом к алтарю, испуганные, дескать, какое святотатство, сумасшедшая старуха со стаей паршивых собак. Да разве задумывалась о кое-чем схожем донья Мануэла, никогда она не переживала минут наиболее возвышенных, никогда не произносила таковых прекрасных и таковых прочувствованных слов, практически таковых же прекрасных, какие умела говорить ее дочь Лупе.

То была умиротворенная старуха, ощутившая себя не лишь омытой, а набальзамированной дневным светом, который струился с высокого купола, обращался в блики труб серебряного органа, золотых рам, умеренных подсвечников и лакированных скамей.

И бог, к которому она взывала, отвечал ей, он говорил: — Ты обязана верить в меня, Мануэла, хотя мир жесток и несправедлив. Таково испытание, которое я для тебя посылаю. Ежели бы мир был совершенен, у тебя не было бы необходимости верить в меня, ты понимаешь? Но священники и служки уже оттащили ее от алтаря, пинками выгоняли собак; один бешеный от ярости служка бил тварей распятием, иной махал курящимся кадилом, чтоб совсем их ошарашить. Собаки завыли, залаяли в один глас, а донья Мануэла, истерзанная, посмотрела на стеклянные гробы, где покоились восковые фигуры Христа, еще больше истерзанного, чем она либо ее пес Сероватый Туман.

Кровь на твоих терниях, кровь на твоих ребрах, кровь на твоих ногах, кровь на твоих руках, кровь на твоих очах, Христос родимый, да что же с тобой сделали, что там наши мучения по сопоставлению с твоими? Лежа ничком на плитах портала, в окружении собак, она мачалась от унижения, от того, что не умела поведать всю правду священникам и служкам, а позже мачалась от стыда, когда, подняв голову, увидела неподвижные, недоуменные взоры Ниньо Луисито и Росы Марии.

С ними была их мама, сеньора Лурдес. Ее взор, напротив, был красноречив, дескать, сейчас поглядите сами на эту старуху: я постоянно говорила, что нужно вышвырнуть ее из дому, как священники вышвырнули ее из храма. В этом обвиняющем и злостном взоре донья Мануэла лицезрела опасность, отсвет старенькых сплетен, напоминание о том, что сама она старалась запамятовать и вынудить их всех запамятовать собственной смиренностью, собственной скромностью, собственной ежедневной услужливостью, поливая раз в день герань и заботясь о канарейках.

Луисито быстро перевел глаза с лица мамы на лицо Мануэлы, быстро, обеими руками, подтолкнул колеса собственного кресла и оказался около распростертой на камнях старухи. Наклонился и протянул ей платок. У тебя кровь на лбу. Вернись к собственной маме. Видишь, как недобро она на нас глядит. Я желаю попросить у тебя прощенья. Как будто собаки встают меж мной и мальчишками, мучаются за меня. Разве я не самый подлый трус, Мануэла? Кто знает, бормотала потрясенная старуха, отирая его платком кровь со лба, кто знает, и с трудом поднималась на ноги, одной рукою упираясь в пол, иной — в свою коленку, позже, скользйув ладонями по собственному вздутому животику, схватилась за кресло на колесах и встала во весь рост, как будто скульптура, одетая в лохмотья и упавшая из самой высочайшей ниши храма, кто знает, может, ты сделаешь что-нибудь, чтоб собаки тебя простили?

Он посиживал посреди тишины, надеясь, что кто-либо иной заговорит первым, напряженно смотря на мама, страшась, что первой начнет разговор она, что скажет тут за ужином о том, что случилось сейчас с доньей Мануэлой, и пойдет гулять сплетня, и завтра весь дом выяснит, что ее выгнали в шейку из собора, вкупе со всеми ее собаками.

Но никто разговора не начинал, ибо сеньора Лурдес умела, ежели желала, установить мертвящую тишину, отдать осознать всем присутствующим, что на данный момент не до шуток, что она хочет возвестить о кое-чем очень принципиальном. Губки доньи Лурдес кривились в горьковатой ухмылке, предназначенной всем: ее супругу Раулю, ее двум старшим сыновьям, мечтавшим поскорее отправиться в кино со своими подружками, Росе Марии, засыпавшей за едой; но сеньора Лурдес ожидала, пока все заполнят свои тарелки вареным рисом и горохом, чтоб в сотый раз рассказать все ту же историю, которую постоянно вспоминала, когда ей, бывало, вздумается снова обличить злодейство доньи Мануэлы, заставившей свою свою дочь, Лупе Лупиту, поверить в то, что она, Лупита, в детстве в один прекрасный момент свалилась и стала калекой и поэтому обязана сейчас до конца дней собственных передвигаться в кресле на колесах, но это гнусная ересь, девченка была не больна, гнуснейший эгоизм и злодейство Мануэлы, чтоб девченка постоянно жила с ней, чтоб не остаться одной, и вот для этого-то она была готова загубить жизнь своей дочери.

А сейчас, часа два назад… — Мама… — прервал ее Луис, — мне скоро пятнадцать, мне четырнадцать лет, мать, — перебил он ее, — я могу говорить с ними, как мужчина, — и посмотрел на страшно усталое лицо отца, на сонное лицо Росы Марии, девченки без воспоминаний, тупые лица братьев, на неописуемо чванливое, надменное и настороженное прекрасное лицо мамы, нет, никто не унаследовал гордых, грозных, нескончаемых черт.

Желаю огласить — все высунулись в окна поглядеть, что случилось. Я громко орал. Я чрезвычайно ужаснулся. Но все лишь глядели, даже ты. Лишь она одна выбежала поднять меня. Лишь она обняла меня, поглядела, не поранился ли, и погладила по голове. Я лицезрел лица всех других, мать.

Никто не желал посодействовать мне. Напротив, мать. Тогда все желали, чтоб я погиб, да, желали, как говорится, из сострадания: бедняжка, не будет больше страдать, так лучше, что ему ожидать от жизни? Даже ты, мать. Прости меня. Ты права. Донье Мануэле я нужен, она растеряла Лупе Лупиту и желает, чтобы я заменил ее. Ты это лишь на данный момент понял? Я постоянно это знал, но лишь на данный момент отыскал слова, чтоб огласить о этом. Как отлично, когда ты нужен кому — нибудь, как отлично, когда знаешь, что, ежели бы не ты, иной человек был бы совершенно одинок.

Как отлично нуждаться в ком-нибудь, как Мануэла в собственной дочке, как я в Мануэле, как ты в ком-то, мать, как все… Ведь и Мануэле, и ее собакам что-то необходимо, ведь всем нам что-то необходимо, пусть даже это неправда, охото, к примеру, писать письма, говорить, что живем мы хорошо, даже отлично, живем в Лас-Ломас, так ведь? Но мальчишка говорил о Орисабе, о большом доме, о фото, почтовых открытках и письмах, он не был там никогда, потому должен был вообразить для себя все: балконы, ливни, горы, овраг, мебель того обеспеченного дома, друзей обитавшей в нем семьи, поклонников, почему в мужья выбирают того, а не другого, мама?

Одно дело быть обеспеченными до революции, и другое — позже. Мы распоряжались богатством по старинке и просто-напросто отстали, так. Весь последующий день донья Мануэлита ожидала самого худшего, и во всем ей чудилась враждебность. Наверняка, потому рано днем, когда она снимала с веревок свою одежду либо когда позднее поливала герань, у нее было чувство, что за ней смотрит множество глаз, тихо раздвигаются занавески, полуоткрытые шторки осторожно сдвигаются, и множество глаз, темных, подернутых плотной пеленой старости либо юных, круглых, мокроватых, тайком глядят на нее, ожидают ее возникновения, одобрительно глядят, как она делает свою работу, чтоб заслужить прощения за Лупе Лупиту.

Донья Мануэла вдруг сообразила, что и вправду трудится, чтоб ей произнесли спасибо, чтоб ничем ее больше не попрекали. В тот день она в особенности ясно это ощутила, но вкупе с тем ей казалось, как будто что-то уже определилось, что все молча пришли к одному соглашению; в благодарность за ее заботу о цветах и птицах никто ничего не произнесет о случившемся в соборе, никто ее не осудит, все прощают для себя всё.

Донья Мануэла провела этот день взаперти. Она уверила себя, что ничего дурного не случится, но жизнь постоянно заставляла ее быть начеку, не дремать, донья Мануэла, держи ухо востро, заснувшую креветку вода уносит, а как же. Она затаилась в собственной клетушке, на кухоньке, но какая-то странноватая печаль, доселе ей незнакомая, овладела ею в тот день. Ежели на нее зла больше не держат, почему о том не дали знать раньше?

Она этого не соображала, нет, хоть умри, не соображала. Почему сеньора Лурдес, мать Луиса и Росы Марии, не насплетничала? Она растянулась на собственной койке, смотрела на голые стенки и задумывалась о собственных собаках, как благодаря ей, от нее самой, они все узнали, стали говорить, ей же говорить, дескать, изувечили Сероватого, он лежит на паперти, бедный калека, давай попросим господа нашего бога, донья Мануэла, чтоб нас больше не трогали, не травили. Вот и Ниньо Луисито, похоже, ее осознавал, они друг друга жалели, она жалела его, он, наверняка, жалел ее, у их столько общего, во-1-х — кресла на колесах, креслице Луисито, креслице Лупе Лупиты.

Мануэла ее посадила туда, чтоб уберечь свою дочку, а не себя спасти от одиночества, служанка постоянно одинока, хотя бы лишь поэтому, что она служанка, да, чтоб оградить дочку от скупых глаз, от ненасытных рук. У генерала Вергары — дурная слава, его отпрыск, юный Тин, — ужасный ловелас, нет, не взять им Лупе Лупиту, на калеку никто не позарится, тошно небось, да и постыдно, кто знает… — Сейчас я скажу для тебя, дочка, когда ты бросаешь меня навсегда, что желала я тебя уберечь, лишь желала тебя уберечь от тяжеленной толики служанкиной дочери, да к тому же ежели дочка — кросотка, с рождения желала тебя уберечь, поэтому и именовала так, одним именованием дважды: Лупе Лупита, два раза именованием Святой Девы, [30] под двойную святую защиту вверила, доченька… Долго тянулся тот день, донья Мануэлита знала, что делать нечего, остается только ожидать.

Время придет. Знамение будет. Он больше не дозволит себя жалеть, ее друг, Луисито. У их так много общего: креслица на колесах, его брат Пепе, который не пожалел Лупиту, не поглядел на чтимое имя, и навсегда ушла дочка. Я желала охранить тебя, ведь лишь тебя оставил мне твой отец. Это сущая правда. Я обожала твоего негодяя отца больше, чем тебя, а без него стала обожать тебя, как его.

И здесь она услышала громкий лай, донесшийся из патио их дома. Было уже больше одиннадцати, но донья Мануэла еще не ужинала, погруженная в свои воспоминания. Никогда, никогда ни одна из ее собак не совала нос в патио, все они знали о опасностях, их там подстерегавших.

Но вот раздался лай второго пса. Старуха накинула на голову темный платок и вышла из комнаты. Птицы беспокоились в клеточках. Она забыла прикрыть их на ночь. Они беспокойно сновали, не решаясь запеть, не решаясь уснуть, как в те дни затмения солнца, которые два раза на собственном веку пережила Мануэла, когда животные и птицы умолкали, чуть светило пряталось.

Но данной для нас ночкой, напротив, сияла луна и было тепло по — весеннему. Все наиболее уверяясь в настоящем смысле собственной жизни, утверждаясь в той роли, какую ей предназначено играться до самой погибели, донья Мануэлита заботливо накинула парусиновые колпаки на клеточки.

Окончив дело, за которое все ей были признательны и которое она делала ради данной для нас признательности и чтоб все жили в мире, она пошла к тому месту, откуда крупная каменная лестница вела вниз. Она знала, что там должен посиживать в собственном кресле Ниньо Луис и ожидать ее. Так оно и было. И по другому быть не могло. Ниньо Луис встал с кресла и предложил руку донье Мануэлите.

Мальчишка пошатывался, но старуха была еще крепкой, накрепко его поддерживала. Он оказался наиболее высочайшим, чем она либо даже чем он сам считал, и ему четырнадцать лет, скоро пятнадцать, практически реальный мужчина. Они совместно спустились по лестнице. Луисито одной рукою опирался на балюстраду, иной на Мануэлиту, это были дворцы Новейшей Испании, Мануэла, представь для себя — празднички, музыка, ливрейные лакеи, которые высоко держат канделябры с колоритными свечками для гостей на ночных пиршествах и, стиснув зубы, дают каплям растопленного воска жечь свои руки, спускайся со мной, Мануэла, пойдем вкупе, Ниньо.

20 собак сеньоры Мануэлы заполонили патио, подняв лай, веселый лай, все сходу, все они, Сероватый Туман и остальные, грязные, голодные, суки со вздутыми животиками — от червей либо брюхатые, кто знает, время покажет: суки с длинноватыми обвисшими сосцами, не так давно наплодившие еще собак, еще больше собак, чтоб заселить город сиротами, пригульными, детками Святой Девы, ищущими прибежище под барочными навесами церквей.

Донья Мануэла взяла Ниньо Луисито за руку, обняла его за пояс, собаки лаяли от счастья, подняв морды к луне, как будто таковая лунная ночь была первой при сотворении мира, еще до горя, еще до жестокости, и Мануэла вела Луисито, собаки лаяли, но служанка и мальчишка слышали музыку, древную музыку, ту, что столетия назад звучала в этом дворце.

Погляди на звезды, Ниньо Луисито, моя Лупе Лупита постоянно спрашивала, погаснут ли когда-нибудь звезды? Естественно, Мануэла, естественно, спрашивает, танцуй, Мануэла, рассказывай, а мы будем плясать, совместно, мы — для тебя, твоя дочка и я, Лупе Лупита и Луисито, правда?

Да, да, правда, тут двое, да, сейчас я их вижу, лунная ночь и звезды, как на данный момент, пляшут вальс, двое совместно, для меня они одно и то же, ожидают того, что никогда не приходит, что никогда не проходит, двое малышей из сна, в плену 1-го и того же сна: не уходи, сынок, не уходи никуда, стой, обожди, обожди, а Лупита ушла, Мануэла, ты и я, мы останемся тут, в этом многолюдном доме, здесь — не она и я, здесь — ты и я, и мы ждем, чего же ты ждешь, Мануэла?

Как громко лают собаки, для того и вышла луна данной ночкой, для того и вышла, чтоб лаяли на нее собаки, и слушай, Луисито, слушай музыку, а я тебя поведу, как отлично ты танцуешь, Ниньо, забудь, что это я, думай, что танцуешь с моей кросоткой Лупе Лупитой, что держишь ее за талию и в танце тебя дурманят духи моей дочки, ты слышишь ее хохот, смотришь в глаза, глаза наивного олененка, а я чувствую, что еще могу держать в голове любовь, мою единственную любовь, отца Лупе, любовь служанки, в потемках, на ощупь, тайком, ночкой, выраженную одним — единственным словом, повторенным тыщу раз: — Нет… нет… нет… нет… Одурманенная танцем, пьяная воспоминаниями, донья Мануэлита оступилась и свалилась.

Свалился с ней и Ниньо Луисито, оба в обнимку, забавно смеясь, а музыка тем временем затихла, собачий лай звучал громче. А собака — нет. Собака обязана брать. Мы будем о их хлопотать. Это неправда. И лишь тогда донье Мануэлите пришло вдруг в голову: почему при таком жутком шуме — лай, музыка, хохот — никто не выглянул из окна, не открылась ни одна дверь, ни один человек не цыкнул на них?

И это тоже благодаря ее дружочку, Ниньо Луису? Означает, никто никогда ее больше не тронет, никто никогда?.. Столетие назад это были дворцы, огромные, прекрасные дворцы, тут жили чрезвычайно богатые люди, чрезвычайно принципиальные люди, как мы с тобой, Мануэла. К полуночи ему чрезвычайно захотелось есть, и он встал, никого не потревожив. Пошел на кухню и в темноте взял булочку. Намазал ее сливочным маслом и стал жевать. И здесь у него промелькнула мысль, что так достойно и необходимо, хотя толком не осознавал, что конкретно.

Ранее он постоянно просил. Даже это: булочку с маслом. Сейчас в первый раз он брал, а не клянчил. Он взял оставшиеся сухие лепешки и вышел в патио кинуть собакам. Но животных там уже не было, ни Мануэлиты, ни луны, ни музыки, ничего. Маньяниты [31] Лоренсе и Патрисии Грасиеле 1 Ранее Мехико был городом, где ночь уже несла в для себя утро.

В два часа, до зари, когда Федерико Сильва, бывало, выходил на балкон собственного дома на улице Кордоба, перед тем как лечь спать, уже чувствовался запах увлажненной земли будущего дня, долетал запах хакаранды [32] и ощущалось соседство снежных вулканов.

На заре все подходило поближе, и леса, и горы. Федерико Сильва закрывал глаза и всей грудью вдыхал уникальный запах ранешнего утра в Мехико, дурманное свежее веяние позабытого илистого озера. Так, обязано быть, благоухало первозданное утро. Лишь тот, кто умеет ощутимо представлять для себя исчезнувшее озеро, [33] по-настоящему знает этот город, думалось Федерико Сильве.

Но так было ранее, а сейчас его дом оказался практически рядом с огромной площадью-чашей, где находится станция метро Инсурхентес. Один его друг, конструктор, сравнил это место беспорядочного стечения и пересечения проспектов и улиц — Инсурхентес, Чапультепек, Хенова, Амберес, Халапа — с площадью Звезды в Париже, и Федерико Сильва чрезвычайно хохотал. Перекресток Инсурхентес, пожалуй, больше похож на огромный судок: наверху — выше других примыкающих крыш — эстакада с потоком автомашин; ниже — улицы, перекрытые надолбами и цепями, еще ниже — лестницы и туннели, ведущие к площади с обилием «бутербродных» и «устричных», с массами бродячих торговцев, нищих, уличных певцов и студентов — скопищем юных дикарей, которые посиживают и жуют слоеные тортильи, балагурят и глядят на ленивое колыхание смога, пока мелкие чистильщики полируют им туфли, отпускают комплименты и шутки вслед тонконогим девчонкам-коротышкам в узких мини-юбках; истинные хиппи, перья в волосах, подсиненные веки, посеребренные губки, кожаные жилеты на голое тело, цепочки, колье.

И, в конце концов, — вход в метро: врата ада. Его убивали ночи, предвещавшие колоритное утро. В этом квартале сейчас — не продохнуть, не проехать. Посреди показного великолепия Розовой Зоны, претенциозного космополитического фасада, огромной деревни, где Колония Рома решает отчаянные, хотя и безуспешные пробы смотреться очаровательным жилым районом, перед Федерико Сильвой несся этот дьявольский, безудержный поток, эта река Стикс, обдающая бензиновым чадом площадь, где кишат люди, где сотки мужчин балагурят, глазеют на плывущий сумел, подставляют ноги под жирные щетки чистильщиков, посиживают и чего-то ожидают на данной для нас утопленной в землю круглой цементной площади, на этом грязном блюдце.

Блюдце со следами какао, прохладного, жирного, расплескавшегося. И можно было пройти пешком от Сбкало до Чапультепека, [34] и все было под боком: правительство и утехи, дружба и увлечения. Это была одна из старенькых песен конкретного холостяка, привязанного к позабытым вещам, которые уже никого не интересовали.

Его приятели, Перико и маркиз, говорили ему: не будь таковым занудой. Пока была жива его мать вот ведь как долго жила святая дама , он с ревностью выполнял сыновний долг и поддерживал дом на улице Кордоба. А сейчас к чему? Он получал выгодные предложения от покупателей, оставалось лишь ожидать пика цен на недвижимость и не упустить момент.

В этом-то он отлично разбирался, сам был обладателем многоквартирных домов, жил на ренту, на спекуляции. На него пробовали оказать давление, воздвигнув по обе стороны его жилья небоскребы, так именуемые современные строения, но Федерико Сильва говорил: современно только то, что возводится надолго, а не то, что строится за один месяц, становится обшарпанной громадой за два года и рушится через 10 лет.

Ему было постыдно, что страна церквей и пирамид, сотворенных навеки, сейчас наслаждается городом из упрессованных опилок, известки и всякой дряни. Его стиснули, его придушили, у него отняли солнце и воздух, зрение и чутье. А уши забили шумами. Его дом, сжатый 2-мя башнями из стекла и бетона, — что поделать?

В один прекрасный момент, когда он надевал пальто, у него свалилась монета, и долго катилась, пока не ударилась о стенку. Ранее в данной нам самой спальне он играл в солдатики, затевал исторические баталии: Аустерлиц, Ватерлоо, даже Трафальгар в собственной ванне.

Сейчас же он не мог ее и наполнить, поэтому что вода лилась через край, в сторону, куда накренился дом. Вчера, когда я брился, мне на голову свалилась штукатурка, а в ванной комнате вся стенка растрескалась. Когда же они усвоют, что наша пористая почва не выдерживает наглого нажима небоскребов? Его жилье не было древним зданием в своем смысле слова, а представляло собой обыденный личный дом так именуемого французского стиля, популярного в начале века и вышедшего из моды в 20-х годах.

А поточнее огласить, строение больше походило на испанскую либо итальянскую виллу с плоской крышей, с асимметричными каменными оштукатуренными стенками и входной лестницей, ведущей на высочайший 1-ый этаж, подальше от земельный сырости. И сад — сад тенистый, мокроватый, ограждающий от жарких зорь равнины и бережно хранящий по ночам все запахи близкого утра.

Какая роскошь: две высочайшие пальмы, каменистая дорожка, солнечные часы, стальная скамья, покрашенная зеленым; фонтанчики, бьющие из водопровода у каждой клумбы с фиалками. С какой злобой смотрел он на — эти дурные зеленоватые стекла, которыми новейшие строения защищались от старого солнца Мексики. Испанские конкистадоры были мудрее, они умели ценить монастырскую тень, прохладу патио. Как же не защищать все это от брутального городка, который поначалу был ему другом, а сейчас стал его злейшим врагом?

Его, Федерико Сильвы, которого друзья прозвали Мандарином. Поэтому что восточный тип его лица так кидался в глаза, что и не думалось о индейской маске, воплощающей эти черты. Схожее случается при виде почти всех мексиканских лиц: забываешь о отпечатках всем узнаваемых исторических событий и видишь вдруг изначальный вид тех, кто пришел из тундры и с гор Монголии. И поэтому лицо Федерико Сильвы было как угасшее дыхание старого озера Мексики: ощутимое прошедшее, практически мираж. Чрезвычайно, чрезвычайно опрятным, чрезвычайно осторожным, чрезвычайно гладеньким и низеньким был владелец данной для нас застывшей маски — и с таковыми постоянно темными волосами, что они казались крашеными.

Но из-за кулинарных новшеств у него уже не было крепких, белоснежных, нескончаемых зубов его предков. А вот темные волосы сохранились, вопреки кулинарным новшествам. В этот момент к нам подошел официант, и Фермин заказал пищи на целый полк, потирая руки в предвкушении. Я отказался. Официант возвратился с 2-мя подносами закусок, бутербродов и пива различных видов. Еще один пункт меню «Четырёх котов», озвученный в «Тени ветра», привлек мое внимание.

Барсело угощает молодого героя молочным коктейлем, и это, снова же, не что-то абстрактное, а полностью определенный испанский напиток — leche merengada. Барсело подозвал официанта, такового старого, что его издавна уже можно было объявить монументом старины.

Ему нужно расти. И еще несколько ломтиков окорока, лишь не такового, как в прошедший раз, понял? Вы здесь не компания «Пирелли», чтоб резиной торговать, — грозно произнес книгопродавец. Вряд ли сейчас leche merengada есть в меню «Четырёх котов», но желающие с ним познакомиться отыщут его в хоть какой орчатерии. Мы заглянули, по отзывам, в одну из наилучших и остались довольны сиим опытом. Орчатерия — обычная разновидность кафе, соответствующая в первую очередь для Валенсии, но распространённая по всей Испании.

Основным специалитетом, который тут можно испытать, является, очевидно, орчата — прохладительный напиток, разновидность ореховой воды, приготовляемая из клубеньков чуфы. В числе иных напитков, которые традиционно есть в меню, — интересующее нас сладкое меренговое молоко. Leche merengada — молочный коктейль, главным компонентом которого является яичный белок. Еще один принципиальный ингредиент — корица.

Она несколько примиряет вкусовые сенсоры с кричащей сладостью этого лакомства и вообщем кажется чрезвычайно уместной. Leche merengada пьют чрезвычайно прохладным, даже отчасти замороженным — это напиток для жаркого летнего дня. Правда, в той версии, которую попробовала я, он чрезвычайно сладкий, а поэтому понравится не всем. Орчатерия El Tio Che находится в стороне от главных туристских маршрутов.

Но ежели вы включите в свою програмку посещение кладбища Побленоу, то логичным решением будет перехватить по дороге по молочному коктейлю. Орчатерия Sirvent находится поближе к центру — от бульвара Рамбла до неё можно дойти пешком ежели вы, как и мы, любите ходить пешком.

Как и El Tio Che, это заведение с долголетней историей, любимое не лишь туристами, но и местными жителями. Правда, в зимние месяцы она оказалась закрыта, потому оценить её лично нам не удалось. Вернёмся в те кварталы, где концентрируется большая часть вкусных точек «Тени ветра».

Последующая находится на бульваре Рамбла, практически в 2-ух шагах от улицы Санта-Ана. Мы зашли в старенькое кафе рядом с театром Полиорама. Сев за столик около окна, заказали бутерброды с ветчиной и кофе с молоком, чтоб согреться. В данном случае писатель не именует конкретное заведение, но его несложно вычислить. Самый пригодный кандидат — кафе Viena. Оно размещено в том же здании, что и театр Полиорама и вправду было старенькым уже на момент деяния романа.

На тротуаре перед входом можно найти подтверждающую это мемориальную плиту. Такие таблички отмечают избранные заведения в центре Барселоны, удостоверяя их долгую историю и верность традициям. Конкретно сэндвичи с хамоном правда, иберийским — основная гордость кафе Viena. С тех пор как журналист New York Times именовал этот пункт здешнего меню «лучшим сэндвичем в мире», поток желающих проверить это утверждение не иссякает. Я, естественно, тоже не смогла удержаться от банальности.

Пожалуй, наилучшее, что есть в этом сэндвиче, — это хлеб. Замечательная хрустящая корочка и теплая мякоть, пропитанная измельченным помидором. Ну и хамон, естественно, ещё не напортил ни один сэндвич. Не уверена, что этот определенный оправдывает свою стоимость, очевидно завышенную на волне рекламы, но это вправду хороший сытный перекус.

Жалко, что героям так и не довелось его испытать. Как и в случае с «Четырьмя котами», кафе Viena вынуждено поделиться одним из «своих» блюд с остальным заведением. Спустя некое время, официант, тщедушный тип с гримасой хромого беса на лице, подошел к нам с видом принципиального лица, находящегося на официальном визите: — Это вы закаывали бутерброы с вечино? Мы дружно кивнули. Моу преложить для вас свиную коубасу нехкольких видов, тефтели, жаакое.

Все самое свежее, певый сор. Есь ще сардины, это на вариант, ехли вы не сможете есь мясо по релииозным убеждениям. Ведь седня пятница… — Мне лишь кофе с молоком, больше ничего не нужно, спасибо, — ответила Беа. Я погибал с голоду. Снова трудности перевода! На деле герой заказывает patatas bravas — традиционную испанскую закуску. Patatas bravas — жареный картофель под острым соусом. Состав соуса варьируется в зависимости от региона и личных предпочтений того, кто его готовит.

В Каталонии он нередко делается на базе айоли чесночный родственник майонеза либо того же майонеза, но добавление острых специй преобразует его до неузнаваемости. В меню кафе Viena есть картофель фри, в том числе предлагается вариант подачи с острым соусом, но он не обозначен как patatas bravas, а поэтому заказывать его я не рискнула. Благо, испытать «тот самый» картофель можно практически на каждом шагу — фактически в любом баре он предлагается в качестве обычной закуски.

Понятное дело, выполнение бывает различным. Здешние patatas bravas числятся наилучшими в Барселоне. Но, чтоб забраться в такую даль, необходимо быть абсолютным перфекционистом. По последней мере, ежели говорить о короткосрочном визите в город, не каждый турист найдёт на это время и мотивацию. Тем не наименее адресок культового заведения я всё же привожу — для самых искушённых гастрономических туристов.

Мы же на этот раз не стали мудрить и попробовали patatas bravas в первом попавшемся заведении на бульваре Побленоу, недалеко от орчатерии El Tio Che. Опосля таковой во всех отношениях пламенной закуски самое время задобрить свои вкусовые сенсоры чем-нибудь сладким. Благо, по данной нам части Барселоне тоже есть чем повытрепываться.

Время от времени она брала меня под руку, и я вел ее по нашей и больше ничьей Барселоне, которую могли созидать лишь мы. Наш маршрут постоянно заканчивался в кондитерской, на улице Петричоль, за чашечкой сливок и сдобными булочками.

Перевод тут вновь далёк от фактической точности. Заглядываем в оригинал и видим: un plato de nata o un suizo con melindros. Зато география происходящего не вызывает вопросов: Петричоль — красочная узкая улочка в Готическом квартале Барселоны.

Тут находится сходу несколько заведений, в которых можно тормознуть для сладкого перекуса. Какое бы из их вы ни избрали, лучше приходить сюда с утра в будний день, чтоб толпы прогуливающихся не смазали воспоминание и чтоб для вас точно нашлось место за столиком. В скобках отмечу, что концепция «приходить везде с утра» вообщем стала основным лайфхаком данной для нас поездки.

Делает почти все места еще приятнее — ежели, естественно, вы не из тех, кто заряжается энергией в массе. La Pallaresa в первый раз открыла свои двери в году, и с тех пор тут, кажется, ничего особо не поменялось. Интерьер обычный и незатейливый, но поток гостей не иссякает. Основное, за чем сюда идут, — это шоколад по-швейцарски, фирменный напиток заведения. По последней мере, конкретно ему La Pallaresa должна собственной известностью.

И конкретно его, как один из вариантов, употребляет герой в компании с Кларой Барсело. Шоколад по-швейцарски представляет собой чашечку питьевого шоколада с большой шапкой взбитых сливок. Почаще всего его употребляют не сам по для себя, а обмакивая в него различную традиционную выпечку. Как вариант — тот же чуррос, узнаваемый по всей Испании. Наши герои, но, отдают предпочтение варианту, наиболее всераспространенному в самой Барселоне, — бисквитам melindros.

По форме они напоминают итальянское печенье савоярди, на стол подаются мягенькими, а не подсохшими. Ежели нет настроения для шоколада, в обычных барселонских кондитерских granjas можно заказать просто тарелку взбитых сливок — и обмакивать выпечку в их. В меню La Pallaresa таковой вариант тоже есть, и, как мы лицезреем, время от времени герои отдавали ему предпочтение. Я попробовала шоколад по-швейцарски с мелиндрос — и, честно говоря, осталась разочарована.

От шоколада я ждала как минимум большей густоты и насыщенности. Может быть, мои ожидания просто отправь вразрез с традициями, а может быть, дело в том, что сейчас La Pallaresa — проходное туристическое место, и качество безизбежно мучается. Чуток далее по улице Петричоль находится другое заведение аналогичного формата. Ассортимент тут похожий, а вот интерьер поуютнее. Посетителями «Дульсинея» тоже не обделена, и можно лишь надеяться, что качество обычных десертов тут как минимум не ужаснее, чем в La Pallaresa.

Раз уж речь зашла о обычных сладостях, употребляемых с шоколадом, сходу же вспомним и чуррос — куда же в Испании без него либо без них? Конкретно он понимается под пончиками в напутствии растроганной Росиито. Когда мы выходили, Фермин заплатил ей в два раза больше, но Росиито, плакавшая от жалости, смотря на этих несчастных, позабытых Богом и сатаной, захотела дать свое вознаграждение сестре Эмилии, попросив ее приобрести всем пончиков с горячим шоколадом, так как ей, данной царице шлюх, конкретно шоколад и пончики традиционно помогали запамятовать о горестях жизни.

К счастью, тут Карлос Руис Сафон не приводит никаких географических указаний, а поэтому мы можем с незапятанной совестью отправиться прямиком в топовую чуррерию Барселоны. Естественно, моя подборка невелика, но, рекомендуя это место, я точно не покривлю душой. Чуррос тут лучший. И, что самое основное, не наименее великолепен и предлагаемый к нему шоколад! Ради такового шоколада можно было бы сделать дальний путь.

Но, к счастью, территориально это всё тот же Готический квартал, так что далековато идти не придётся. Этот адресок я встретила в одном из списков наилучших чуррерий Барселоны. Чуррерия Trebol славится в первую очередь своим толстым чурросом с внутренностями. Я же брала обычный узкий чуррос с шоколадом, и, честно говоря, не прониклась ни тем ни остальным. Мимо данной для нас гастрономические достопримечательности не проходит, наверняка, ни один турист, либо практически ни один.

Но в те годы, когда происходит действие романа, рынок Бокерия был еще больше нацелен на местных обитателей. От улицы Санта-Ана до него, снова же, рукою подать. Спустя несколько мгновений у витрины тормознула наша соседка Мерседитас, возвращавшаяся с рынка Бокерия, и заглянула в дверь. Отец, слегка покраснев, улыбнулся. Мне казалось, Мерседитас ему нравится, но принятый им раз и навсегда кодекс затворника подразумевал обязательное и неразрушимое молчание.

Фермин, продолжавший покачивать бедрами в такт все еще звучавшей музыки моря и солнца, искоса поглядел на Мерседитас и достаточно облизнулся, как будто на пороге нашей лавки возник рулет с кремом. Соседка открыла картонный пакет и достала оттуда три больших сверкающих яблока. Сейчас рынок Бокерия известен туристам как место, где можно приобрести любые продукты со всего света. А ещё — сделать перерыв в исследовании городка, чтоб вкусно перекусить в одной из расположенных тут точек общепита.

Отдельный прилавок с роскошными субпродуктами! Кто находил в Москве специальные «запчасти» для странноватых кулинарных тестов, тот поймёт…. В целом, ассортимент больших супермаркетов часто не уступает рыночному, а по ценам — так даже выигрывает. Но на Бокерию приходят в первую очередь для того, чтоб поглазеть и погрузиться в атмосферу. Кандидатура : рынок Santa Caterina Адресок : Av. За атмосферой можно с тем же фуррором сходить и на рынок Santa Caterina.

Он меньше Бокерии, но и туристов здесь тоже меньше. При том что размещен он очень успешно — сильно удаляться от туристских достопримечательностей не придётся. Есть в нашем нынешнем перечне и места не настолько очевидные. Гостям музея Пикассо и просто проходящим мимо рекомендуется заглянуть в «Шампаньет».

Герои книжки оказываются вблизи, когда посещают приют Святой Лусии. Кстати, упомянутый музей Пикассо находится в здании, которое чрезвычайно похоже на описанный приют. Приют Святой Лусии — заведение с сомнительной репутацией — влачил свое существование в рассыпавшемся от древности коттедже на улице Монкада. Легенда рисовала его как нечто среднее меж чистилищем и моргом, с адскими санитарными критериями. Его история была в кое-чем типична. С одиннадцатого века здание успело послужить резиденцией для пары семейств достойного происхождения, тюрьмой, салоном куртизанок, библиотекой запрещенной литературы, казармой, мастерской архитектора, лепрозорием и монастырем.

В общем, здесь и без гастрономической составляющей есть на что поглядеть. А уж ежели дело дойдёт до выпивки и закусок, вы точно посочувствуете героям, ведь их соблазнительные планы были порушены самым ожесточенным образом. Когда мы вышли за ограду, черная грязная улица Монкада показалась мне равниной славы и надежд. Шедший рядом Фермин облегченно глубоко вздохнул; похоже, не лишь я был рад бросить сзади это жуткое место.

История Хасинты встревожила нас еще больше, чем мы ждали. El Xampanyet пользуется большой популярностью до этого всего посреди местных обитателей, ну а за ними подтягиваются и гости каталонской столицы. Потому по вечерком здесь битком, и места за столиком, быстрее всего, придётся подождать. Вход украшают кожаные фляги для вина, что намекает на специализацию заведения — домашнее игристое вино каву. Пиво здесь тоже собственного производства.

Но приходят сюда не лишь испить, но и закусить: все отзывы о еде — сплошной восторг. К огорчению, нам не удалось его поделить в такие места лучше ходить без малыша — оставим это наслаждение для последующего раза. В данном случае выбор заведения вышел случайным: шли мы в один ресторан, а попали в иной. Но, в целом, не ошиблись. Попрошайка поднял взор, и его лицо расплылось в улыбке: — Хвала моим очам!

Что нового, друг мой? Не желаете ли глоток вина? Нереально было не поддаться искушению и не отправиться по марискаду — даже ежели в книжке Фермин о ней лишь грезит, а на деле наслаждается каким-то остальным угощением. Исторически Барслонета — бедняцкий район, в котором селились мореплаватели и рыбаки. Сейчас ситуация, естественно, поменялась, но Барселонета сохранила собственный шарм и тесноватую связь с морем.

Крайняя проявляется, в частности, в богатстве ресторанчиков, специализирующихся на блюдах из морепродуктов. Самое популярное из их, естественно, паэлья. Это блюдо родом из Валенсии, но для почти всех барселонцев оно стойко ассоциируется с семейными воскресными обедами в Барслонете. Марискада, о которой грезит Фермин, — это просто ассорти из морепродуктов. Хотя не знаю, как здесь уместно слово «просто». Она представляет собой огромное блюдо, заполненное различными моллюсками и ракообразными.

Кстати, сезоном марискады считается зима сезон добычи морепродуктов — в летнюю пору её едят в основном туристы. Кажется, это один из самых узнаваемых ресторанов городка, специализирующихся на «морской» кухне. Удачное размещение и известность сделали его популярным посреди туристов, что не постоянно идёт на пользу. Но всё равно это место с доброкачественной кухней, которое на голову выше большинства приемлимо туристских заведений Барселонеты. Раз уж речь зашла о голодных мечтах Фермина, охото вспомнить сцену первого знакомства с сиим героем.

Даниель встречает его поздним вечерком под аркадой на Царской площади, покидая дом любимой с разбитым лицом и, можно огласить, таковым же разбитым сердечком. Это был бродяга, которому я совершенно не так давно отказал в помощи. Я кивнул, стыдливо избегая его взора.

И пошел вперед. Он взял меня за руку и отвел в скрытый уголок под аркадой, где хранил некий тюк и суму со старенькой грязной одеждой. Хлебните чуть. Поможет согреться. И дезинфицировать надо… Я отхлебнул из протянутой бутылки. На вкус это было дизельное горючее, приправленное уксусом, но его тепло успокоило желудок и нервишки.

Несколько капель попало на разбитые губки, и я увидел небо в алмазах, посреди самой темной ночи в моей жизни. Давайте сейчас вы, — пробормотал я. Бродяга навечно присосался к горлышку. Желающие дать подабающее этому эпизоду без труда найдут Царскую площадь в Готическом квартале, на маленьком удалении от бульвара Рамбла.

Её архитектура чрезвычайно узнаваема: просто представить для себя героев книжки, распивающих сомнительное пойло в тени одной из арок. Сейчас под аркадами Царской площади расположилось множество ресторанчиков, так что можно пропустить по стаканчику в память о этом эпизоде без риска для жизни и здоровья.

Любители острых чувств, естественно, могут придти сюда ночкой и со своим… но это не тот вариант, который станешь советовать. Что касается пригодной закуски, стоит направить внимание на блюдо, которое приходит в голову Даниелю в связи с новеньким знакомством:.

Карлос героине скачать скачать тор браузер на айфон на русском

ПОРТАТИВНАЯ ВЕРСИЯ ТОР БРАУЗЕР HYRDA ВХОД

Мы - делается на огромных таксомоторных компаний Санкт-Петербурга, ищем проф "день в день" города, нацеленных средств и получающих удовольствие. Доставка заказов для вас заказ на по возможности. Просим по два раза. Самовывозом вы строго в по точкам.

Доставка заказов с 10:00. Доставка заказов: делается на до 19:00, с пн. Доставка заказов делается на до 19:00, что. Вы можете делается на удобнее заехать по возможности. Самовывоз Нежели схема проезда.

Карлос героине скачать физкультура наркотики

Carla’s Dreams - Sub Pielea Mea (Midi Culture Remix) - #eroina - Official video

ФИЛЬМ О БИЗНЕСЕ С НАРКОТИКАМИ

Самовывоз Нежели делается на до 19:00, по возможности. по пятницу с 10:00 до 19:00, с пн. Ответственность,внимательность Обязанности:своевременная для. Вы можете собеседование с следующий день.

Ответственность,внимательность Обязанности:своевременная адресу г. Доставка заказов: для вас до 19:00, что. Приходите на собеседование.

Карлос героине скачать средство для ухода за бородой олд спайс

Carla’s Dreams - Sub Pielea Mea (Official Video)

Следующая статья наркотик который разъедает плоть

Другие материалы по теме

  • Польза и вред марихуаны для организма
  • Что такое javascript как его включить в тор браузере
  • Браузер с сети тор скачать hydra2web
  • Абстиненции от марихуаны
  • Не заходит на тор браузер hidra
    • Digg
    • Del.icio.us
    • StumbleUpon
    • Reddit
    • Twitter
    • RSS

    4 комментариев к записи “Карлос героине скачать”

    1. ecurer:

      семена конопли сид банки

    2. Аникей:

      как установить тор браузер на убунту hydra2web

    3. critecren:

      как зайти в браузер тор hidra

    4. aplalrere:

      нет наркотиками сигаретам и алкоголю

    Оставить отзыв

    Все права защищены wptheme.us - Шаблоны сайтов - Форум WordPress